Дядя Ваня

Театр Маяковского поставил чеховскую пьесу на малой сцене и не прогадал. На расстоянии руки одни эпизоды звучат острее, другие – нежнее, третьи – современнее, и в целом история воспринимается совсем иначе.

Юрий Иоффе ставит классического, в традициях русского психологического театра “Дядю Ваню” в интерьерах деревенской усадьбы. На сцене выстроен уютный мещанский мирок – здесь и столовая, и шкафы – с книгами и посудой, пианино, а по центру –  огромная витая лестница. Ведёт она в небо кабинет, который занимает профессор Серебряков.
Здесь его почитают небожителем.

Серебряков (Евгений Парамонов) – в черном пальто и шляпе может претендовать на титул “Мистер Элегантность”. А тёща явно в него влюблена. Почетная пенсия явно выбила почву у него из под ног. Но по инерции он запирается в кабинете и пишет научные труды, в общем, держит лицо и пытается привыкнуть к деревенским устоям. Серебряков, наконец-то оказывается не мерзавцем и не слабоумным, а неприспособленным к жизни интеллигентом, который искренне любит дочь и ненавидит удушающее однообразие местной жизни.

Это деревенские давно привыкли, что завтра то же что вчера, а послезавтра похоже на сегодня.  Отупляющее однообразие быстро, но верно превращает Астрова (Дмитрий Гарнов) в алкоголика. И только любовное приключение выводит его из клинча. Надолго ли?
Засасывает в это болото и Соню, давно махнувшую на себя рукой. “Некрасива”, подслушанное в церкви, стало для неё и защитой и ответом на любые вопросы.

А дядя Ваня (Алексей Дякин) вызывает лишь жалость, смешанную с презрением. Суетливый, несостоявшийся, махнувший на себя рукой мужчина. Угодив в капкан кризиса среднего возраста, он закусил удила и обвинил в своей бесцельно прожитой жизни профессора.

Елена Андреевна (Анастасия Мишина) просто луч света в этой душной усадьбе. Семейная жизнь оказалась совсем не такой, как грезилось, но она готова и на жертвы, и на бунт, и на (неожиданно) на проявления чувств. И даже поехать кататься с Астровым, который давно ее поджидал. Пусть это за рамками привычных театральных трактовок чеховской пьесы, зато так понятно чисто по-человечески.

Так свежО “Дядя Ваня” не звучал давно. Даже профессорское “Дело надо делать” превратилось из расхожего штампа – в дружеский совет.
В общем, в Москве появился классический Чехов, которого можно выписывать не в качестве снотворного.